Конспект лекций по предмету "Аналитическая психология"

Узнать цену работы по вашей теме


ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ПОДХОД К РЕЛИГИИ

Попытка подойти к религии с психологической точки зре­ния является ошибочной как со стороны религии, так и со стороны психологии. Религиозный мыслитель и психолог мо­гут в равной мере считать религию и психологию несовмес­тимыми, но доводы их будут диаметрально противоположны. Религиозно настроенному человеку покажется кощунствен­ным подход к высочайшей сути религии - Богу - с "препари­рующим ножом" психологии. Но каждому, кто придерживает­ся подобных взглядов, необходимо указать на то, что рели­гия, несомненно, - феномен человеческой психе, и она, тем самым, доступна психологическому исследованию. Психоло­гия действительно стала бы святотатствовать, если бы в хо­де своего исследования попробовала прямо делать заявле­ния относительно абсолютного существования или не-существования Бога или какой-либо иной реальности религи­озного верования. Делать подобное заявление не является задачей для психологии, а если это произойдет, то станет ясно, что психология трансцендировала свою компетенцию и возможности: для психологии реальности веры, как таковые, являются неприемлемыми. Но что представляет для психо­логии законный интерес, так это - феномен религиозного опыта как активности человеческой психе и как выражение ее внутренних процессов. Таким образом, психология не интересуется вопросом существования Бога, а только психи­ческим опытом, который был понят и сформулирован как Бог. Этот опыт может соответствовать или не соответство­вать существованию абсолютного Божества; но все равно, он является психической реальностью величайшей важности. В этом понимании процесса, психология не касается религиоз­ных и теологических концепций, которые основываются на вере в абсолютную реальность Бога. Она интересуется этим явлением поскольку оно занимает человеческие мысли. Дру­гими словами, психология интересуется этими идеями, поскольку они проявляют себя в человеческой психе. "Вот этим" неправильным пониманием является то, что психоло­гическая трактовка и объяснение будто бы редуцируют Бога ни к чему иному, кроме как к психологии. Дело здесь не в Боге, но в идее Бога... Человек сам содержит эти идеи и сам создает для себя образы, а эти вещи принадлежат уже к сфере психологии". (Jung, Zur Psychologie der Trinitatsidee. In: Eranos Jahr-Buch 1940-41, Zurich. 1942. p.50. n.1. CW 11, p.163, n.16). Идеи и образы Бога воспринимаются психологией как психические реальности, но она не вдается в вопросы о существующей за ними абсолютной реальности, поскольку этим занимается уже религия.
С другой стороны, религия, по мнению многих психоло­гов, едва ли заслуживает рассмотрения, поскольку, как счи­тают они, она является всего лишь "эпифеноменом". При этом, они смотрят на нее как сопутствующее некоторым пер­вичным биологическим инстинктам явление, выступающее просто как одна из его возможных сублимаций. К примеру, две другие великие школы "глубинной психологии" Зигмунда Фрейда и Альфреда Адлера стали бы обязательно редуциро­вать религиозные феномены к чему-нибудь еще. В соответ­ствии с их фундаментальными концепциями это "что-нибудь еще" в первом случае предстало бы бегством от полового инстинкта и его же сублимацией, а в последнем случае - ин­струментом борьбы за господство, верховенство. Другими словами, религия для них (то же замечание справедливо для их взглядов на искусство) является в лучшем случае не бо­лее, чем некая вторичная психическая активность, которая проистекает из подавления некоторых первичных биологи­ческих инстинктов. Следовательно, религия - это ничто иное, как заменитель чего-либо и теряет всю важность как фено­мен в чистом виде, и достойна рассмотрения только как пример ме­ханизма подавления инфантильной сексуальности или ин­фантильного стремления к власти. Тот же психолог, который не приемлет такой оценки (или скорее, такого обесценива­ния) религии, попадает под подозрение, как человек, внося­щий элементы метафизики или мистики в царство психоло­гии. (Конечно, вот такая чисто редуктивная аргументация об­ращает религиозно мыслящего человека против любых пси­хологических интерпретаций религиозных феноменов.)
Нужно указать, что утверждение, будто религиозный опыт происходит из "только" подавлений полового или иного био­логического инстинкта является полностью бездоказатель­ным. Вот главный аргумент против такого взгляда. "Бессо­знательное - это живой и, следовательно, творческий про­цесс, и он не нуждается ни в каком подавлении для высво­бождения своих творческих функций" (Jung, Contributions to Analitycal Psychology, pp.364. CW 17. p.115.) Духовность - это не производное от некоего иного инстинкта, а напротив - это первичная функция психе, то есть, она является принципом своеобразной обязательной формой для выражения инстинктуальной мощи".
Религиозная действительность - это высшая форма ду­ховности, следовательно, религиозная активность не являет­ся сублимацией или бегством от чего-то, а лишь выражени­ем глубинной и подлинной функции человеческой психе, су­ществующей по своим законам. Таким образом, изучение ре­лигиозного опыта - это изучение фундаментального психи­ческого процесса, который нельзя исследовать больше ни в каких иных проявлениях. Психологическое изучение религии не только интересно психотерапевту само по себе, - оно не­заменимо в том случае, если он хочет понять во всей полно­те психические процессы.
Это кстати был тот момент, из-за которого произошло расхождение взглядов у Юнга с Фрейдом. В своей "Психоло­гии бессознательного", опубликованной в 1912 г., он пока­зал, что образ действия либидо обладает дихотомностью, с одной стороны -- это инстинктивные процессы (в самом узком смысле биологических инстинктов), с другой -процессы духовные, тогда как Фрейд, придерживаясь своих взглядов, считает, что духовные процессы - простые произ­водные от инстинктивных.
Само собой разумеется, что психологическое изучение религиозных феноменов, имеющихся в человеческой психе, должно подчиняться правилам психологического исследова­ния. Суть этого положения очень точно выражена Юнгом: "Методологическими устоями представленного мною вида психологии являются чисто феноменологический подход к проблеме, то есть, занимается исключительно со случаями, состояниями, ощущениями, одним словом, с фактами. Фак­ты, а не суждения - вот основа правильности этого метода. Говоря, к примеру, о непорочном зачатии, психология инте­ресуется лишь самим существованием такой идеи, и не ин­тересуется ни в какой мере вопросом истинности или лож­ности этой идеи. Психологически это истинно, поскольку эта идея уже существует... Эта точка зрения совпадает с подхо­дом у естественных наук". (Junq. Psychology and Religion, p.3. CW 11 p.6)
При психологическом исследовании любого духовного феномена, а уж тем более феномена религиозного опыта, в самом начале возникает одна фундаментальная проблема, которую и нужно обсудить первой. Это проблема сознания, которое неотделимо вплетено в каждый духовный опыт. Сам факт, что человек "сознателен", достиг способности рефлексировать. выводит его из замкнутого круга чисто биологичес­кой жизни. Появление сознания вместе с его рефлективным отношением - вот характерная черта, отличающая человека 01 животного. Можно даже определить человека как живой организм, обладающий сознанием. Однако, к сожалению, даже имея какое-то представление о том, что такое созна­ние и как оно работает, мы ничего не можем сказать о его источнике. Различные теории, объясняющие его происхождение, являются только дедукцией из других, недоказан­ных предпосылок. Поэтому крайние материалисты сказали бы, что возникновение сознания - это просто еще одна ва­риация биологического развития, как, скажем, следующий шаг от дыхания жабрами к дыханию легкими, или от холод­нокровных к теплокровным животным. Но на противополож­ном конце будет теория религиозно настроенного человека, согласно которой сознание - один из наиболее драгоценных даров из всех, каким Бог наградил человека. Но если мы все же попытаемся остаться на позиции чисто эмпирических фактов, то мы обязаны будет признать, что нам ничего не из­вестно о том, как и почему возникло сознание. В большей степени нам "известно" как и почему зародилась жизнь, чем откуда произошло сознание.
Таким образом, мы принимаем существование сознания как сам собою разумеющийся факт, как необъяснимый и не­преодолимый феномен человеческой жизни; но, тем не ме­нее, мы пытаемся оценить его роль и определить связанные с его появлением проблемы. Можно сказать, что сознание подверглось значительному развитию - от неопределенного непрочного состояния к состоянию сравнительной стабиль­ности и прочности; что сознание с самого начала предъяви­ло человеку такую громадную проблему, что даже сегодня он не в состоянии разрешить ее. Быть сознательным - значит жить в состоянии далеком от чистого счастья, напротив, для того, кто испытывает это чувство, это означает проклятие и благословение в равной мере. Это - обоюдоострое оружие; ощущение его противоречивого характера переходит от ми­фа к мифу. Миф можно рассматривать как спонтанную и не­рефлективную формулировку первичного психологического опыта цивилизации, благодаря чему мифология в состоянии научить нас глубокому пониманию раннего психологического опыта человечества. Давайте возьмем только два примера: легенду о Прометее и легенду о Рае.
Легенда о Прометее отражает как в зеркале всю огром­ную опасность, которая должна сопровождать преподнесе­ние в дар света сознания; потому так огромны муки того, кто принес смертным этот свет, совершив при этом тяжкое пре­ступление, поправ законы богов; потому страдание от вечной раны в центре его инстинктуальной жизни будет для него искуплением. Еще более иллюстративной является история об изгнании человека из Рая, из его тамошнего состояния счастья. "А от дерева познания добра и зла, не ешь от него: ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертию умрешь". (Бытие, 2:17); потому что не может человек, подобно Богу, быть сознательным и обладать знаниями. Но вновь человек совершает трагическое преступление, требуя сознания для себя, и он удаляется из райского предсознательного пребы­вания в Боге, из божественной гармонии. Какая великая Ка­ра за шаг, ознаменовавший начало человеческой эры как че­ловека! Но с другой стороны, иудаизм говорит: "Человек со­здан ради выбора". То есть ради выбора между добром и злом. История об изгнании человека из Рая в глазах психотерапевта предстает скорее как выражение страха перед тем огромным бременем, которое возлагает на человека созна­ние, правда вместе с в гой же мере огромными выгодами. Психотерапевт снова и снова сталкивается в изложениях снов пациентов с символами Рая. Регрессивный аспект это­го символа выражает нашу жажду достижения состояния счастья, когда мы были еще лишенными ответственности детьми, когда родители были ведающими о добре и зле богами, когда можно было слепо доверять их всезнайству, не тревожась собственной дискреминированностью и отсут­ствием выбора. Никому не хочется быть выведенным из рая детства, а человечество, на младенческом этапе своего раз­вития, ощущало это еще более пронзительно, чем мы, кото­рые уже, можно сказать, научились, хотя бы частично, адап­тироваться к состоянию сознательности. Вот почему прими­тивному человеку так необходимы жестокие, и тем самым еще более впечатляющие ритуалы посвящения в мужчину, то есть в состояние относительной сознательности, сознания. Они помогают воздвигать стену, перемахнуть через которую и оказаться снова в "детстве" будет очень непросто.
Помимо страха перед взрослением, страха перед созна­нием существует еще одна причина для такой строгости и жесткости обрядов посвящения: страх потерять только что подаренное непрочное сознание. В самом начале развития этого чрезвычайно нежного ростка даже малейшее противо­действие может вырвать его корни из благодатной почвы. Незначительная провокация со стороны бессознательных эмоций может разрушить этот страшный, но, тем не менее, драгоценный дар. На одном из своих семинаров Юнг упоми­нал случай одного примитивного, дружелюбного, кроткого человека, горячо любившего своего маленького сына. Од­нажды он вернулся домой после неудачной рыбной ловли. Его сынишка вышел к нему навстречу и спросил, как много он поймал рыбы. Разочарование мужчины повергло его в со­стояние бесконтрольного гнева, и он убил своего любимого сына. Мгновение спустя он был сокрушен отчаянием, охва­тившим его после содеянного. Вот как работают бессозна­тельные эмоции в тех случаях, когда сознание еще слишком слабо и очень ненадежно. Вот почему табу и коллективные ритуалы столь строги и ригидны: только страх, и притом сильный, перед последствиями является той преградой, ко­торая удержит под контролем бессознательные эмоции, даст сознанию хоть слабую возможность устоять перед подавляю­щим превосходством своего противника.
Я уже упоминал, что существуют весьма сильные тенден­ции сбросить с себя иго сознания и скрыться в младенчес­ком состоянии счастья. Для этих стремлений имеются веские причины. Важнейшая из них та, что сознание эквивалентно рефлексии и умению разбираться в деталях, а значит, неиз­бежно заставит нас спросить "Зачем?" и "Почему?" Этим же объясняется, к примеру, то, почему люди предпочитают при­держиваться так называемых общего мнения и общих идей без какого-либо исследования или проверки их правомоч­ности. Да и в наше время мы имеем достаточно подобных ошеломляющих примеров, поскольку каждая коллективная ситуация, такая как война, имеет тенденцию усиливать пре­обладание коллективных оценок, мнений и увеличивать их привлекательность перед личными. И нет ничего такого, чего обычный человек (надо понять, что этот простой человек со­ставляет большую часть каждого из нас) боялся бы, а значит, и ненавидел бы больше, чем необходимости различения и познавания деталей. То же самое по-другому можно объяс­нить так: для коллективного мышления познание добра и зла синонимично изгнанию из Рая.
Именно этот момент понимается слишком туманно и не выделяется достаточно четко: сознание и способность раз­личать детали для обычного человека, "человека с улицы" являются его заклятыми врагами. При любом удобном случае мы стараемся ускользнуть от него, сбросить его ярмо со своей шеи. Все же сознание, как бы сильно мы не боялись его, является нашей отличительной чертой как людей, той силой, которая правит нами. Можно представить себе дово­дящую до ужаса беспомощность, возникшую у рыбы от мыс­ли, что какая-то мрачная, но непреодолимая сила вытягива­ет ее из родной воды и выбрасывает на жесткую, неизвест­ную и ненавистную земную поверхность, по которой ей при­дется ползать с большим трудом, вместо того, чтобы легко и гладко скользить в такой привычной среде обитания. То же происходит с человеком. Он как животное, пробуждающееся от своего нерефлективного состояния, сохранявшего его в мрачной утробе гармоничной бессознательности, которое столкнулось с проблемами существования. Романтическая сентиментальность часто рисует нам примитивного человека как прототип идеального счастья. Но как же это далеко от ис­тины! Ведь вместо безмятежного состояния полной гармо­нии животных, примитивный человек гоним психическими страхами. Вся его жизнь, в той мере, насколько она челове­ческая жизнь, а не просто физиологическое существование - постоянно повторяемая попытка приспособиться к важнос­ти сознания, которое обрушилось на него как демоническая хищная птица, а демон должен получить свою умилостиви­тельную жертву!
Такими постоянными призывами ко все еще неустойчиво­му сознанию в борьбе против бессознательного являются та­бу и магия. Примитивный человек уже не воспринимает бес­сознательные силы как часть себя. Он должен проецировать их (как мы сами проецируем все, что не можем интегриро­вать) на богов, демонов и привидения. Сознание - та зача­точная сила, которая отрывает человека от его животного со­стояния. Эта потеря предсознательной инстинктивной без­опасности способна разрушить сами устои его жизни в том случае, если он не сможет использовать свое сознание, ко­торое создает расщепление, предохраняющего его от бессо­знательных сил, которые он только начал осознавать при по­мощи своих же проекций. Его сознание еще столь молодо и неразвито, что не представляет из себя того орудия, пользо­ваться которым надо без колебаний и сложностей, оно должно побуждаться еще особыми приемами и ритуалами. (Зна­харь является воплощением и носителем коллективного со­знания, а, значит, он знает, как надо справляться с ним так, чтобы не быть наказанным темными силами бессознательно­го - привидениями и демонами.)
Как только достигается какая-то степень сознания, то его обладателю больше не принадлежит безраздельно единство жизни. Это единство жизни расщепляется на множество раз­личных частей. Этот процесс можно проследить на примере развития ребенка. Поначалу ребенок более-менее идентичен родительской психе, как бы содержится в ней. Потом мед­ленно из первозданного океана нетронутого однообразия мало-помалу начинают проступать крошечные островки со­знания, пока, в конце концов, не образуется маленькая инди­видуальность. Важнейшим моментом в жизни является миг, когда ребенок скажет "я", вместо того, чтобы называть себя гак, как это делают другие. Но это маленькое "я", эго-личность, предвещает конфликт. Одно эго подразумевает нали­чие другого, множество других, и одно эго больше не схоже с другими. "Я" испытывает противоречие по отношению к "Ты". С этого спора начинается опасное путешествие "я" длиною в жизнь. Какими же еще могут быть конфликты в подростковом периоде, если не попытками его пока хрупко­го эго утвердить себя в кругу иных, превозмочь эго родите­лей, учителей; попыткой как бы заново идентифицировать себя с окружающим миром?
Каждый, кто имел хоть какие-либо контакты с детьми, зна­ет, как тесно связано пробуждение индивидуальности, эго, с вечно сущим и ненасытным словом "Почему?" Уже ничего не воспринимается само собой, все должно быть объяснено, всему найдена причина. Кажется, что взрослые никогда не понимали, вернее, всегда забывали, какую огромную неуве­ренность и неопределенность означает для ребенка внешний мир. То, что является правдой в отношении развития индиви­дуальности ребенка, который внезапно и неожиданно сталки­вается с загадками мира и своего собственного существова­ния, тоже в равной мере справедливо и в отношении разви­тия человечества в целом. Легенда об изгнании из Рая выра­зила в себе страшное смущение и недоумение от огромных "Зачем?" и "Почему?"
Но недоумение требует ответов. Существует один глав­ный принцип, который лежит в основе нашей жизни, жизни вообще. Это - принцип адаптации. Каждому организму, будь то растение, животное или человек, присуще стремление к адаптации к тем обстоятельствам, в которые он попадает. Эта адаптационная тенденция выражается наиболее сильно тогда, когда организм попадает в совершенно новые и неиз­вестные условия. И организм либо сможет адаптироваться и восстановить баланс между силами действия и противодей­ствия, либо он должен погибнуть.
В чисто психологическом смысле, это ситуация, в которой должен был оказаться примитивный человек, когда его впер­вые озарило сознание. Факт отрыва от предсознательной гармонии рая соответствует любому изменению обстоя­тельств, которые вырывают организм из определенного на­бора условий, для которых он уже отыскал удовлетворительный ответ. Психология не может ничего сказать насчет той силы, которая вызывает изменение состояния от предсознательного инстинктивного к сознательному состоянию. Оно в состоянии работать только с психологическими эффектами и реакциями организма, вызванными воздействием этой силы.
Психологический эффект появления сознания - это раз­рушение равновесия, связывавшего предсознательный орга­низм и его чисто биологическое окружение. В этом смысле превратиться в сознательного значит внести противоречие в систему между организмом уже адаптировавшегося к чисто биологическому предсознательному состоянию жизни и но­выми условиями, которые создало сознание. Стать созна­тельным значит научиться различать детали, а такое разли­чение означает умение разделять и выбирать. И вместо пре­бывания внутри биологических процессов природы, человек вдруг в одно мгновение обнаруживает себя стоящим над этим простым биологическим процессом из-за возникнове­ния сознания, и появляется необходимость новой адаптации.
Мир несомненной гармонии, где он жил ранее - вот чего лишается человек, когда приходит сознание. Этот эффект сознания, насколько мы можем видеть, уникален. В то время как любые биологические изменения оставляют организм по-прежнему вовлеченным в цикл природы: чьим главным интересом, кажется, есть только размножение и продолжение жизни, то появление сознания выталкивает человека из этого замкнутого круга. Предсознательное единство биоло­гического организма и природы распадается на две полови­ны: на объект и субъект. Это состояние dubium, сомнения, двойственности, которая является, выражаясь психологичес­ки, основой религии.
Уникальность этой ситуации составляет то, что человек обнаружил себя лишенным предсознательной гармонии и единства с природой. Вот как зазвучало теперь старое схо­ластическое изречение: Нужда - причина творчества. Арис­тотель понял это по-своему: начало всех философий возни­кает тогда, когда человек начинает удивляться и познавать мир. Удивляться означает задавать два фундаментальных во­проса, которые содержат в себе все остальное: "Что есть причина и что есть цель?", "Зачем?" и "Почему?" Этими дву­мя вопросами относительно места человека в мироздании и занимается религия. Это вопросы относительно творческой силы и о смысле человеческой жизни.
Выше уже было сказано, что единственной, обнаруженной у живого организма, силой, является сила адаптации. В этом смысле возможным ответом человека на эти два вопроса яв­ляется его адаптация к той загадочной ситуации, когда он об­наружит себя заряженным сознанием, когда он, таким обра­зом, станет субъектом для объекта. Каждая религия пред­ставляет, на самом деле, систему адаптации к появлению со­знания и встающих в этой связи проблем. Но если мы хотим оставаться на чисто эмпирической и психологической основе взглядов, то мы должны признаться, что нам ничего не извес­тно о так называемой объективной истине человеческого от­вета. Если человеку необходимо будет ответить на вопрос "Почему?", то есть, на вопрос, что же есть prima causa, ответ, что "Бог есть prima causa", очевидно не содержит никакого научного свидетельства, подтверждающего существование Бога. Религия - это человеческая адаптация к этому вопросу, ответом на который является наличие определенного смысла в его существовании в рамках божьего мироздания. Но сно­ва же, мы не знаем правомочен ли такой наш ответ в объек­тивном научном отношении. Можно сказать и по-другому: шанс ответить верно на вопрос, является ли обнаруживаемый нами смысл в нашей жизни выражением так называемой объ­ективной истины, лежит за рамками наших эмпирических воз­можностей.
Вместе с тем, мы можем четко сказать, что даваемые че­рез религию ответы являются свидетельством наиболее фундаментального и решающего опыта человека, свиде­тельством абсолютной необходимости такого опыта. Это по­казывает как несостоятельна и неудовлетворительна пози­ция психоанализа (то есть школа Фрейда) в феномене религии и религиозных явлениях. Как указывалось выше, для психоанализа религия - сублимация инстинктивных побуж­дений, которые не могут реализоваться; другими словами, она - заместитель чего-то. В действительности же религия не является заместителем чего бы то ни было, поскольку она возникла с самого начала существования человека, как человека и явилась первоочередным побуждением в его особой человеческой ситуации. Если же мы попытаемся оправдать основополагающую необходимость религии и ее законное место в человеческой психологии, то тогда мы унич­тожим человека, как человека, редуцировав его к простому биологическому явлению.
Если с этой точки зрения суммировать результаты наше­го психологического анализа не данный момент, то получим следующее: судьба Человека в основе своей неразрывно связана и выражена в сознании, а сознание неотделимо свя­зано и выражено в религии. Религия - человеческая адапта­ция к явлению сознания, религия - ответ человека на свое существование как человека, и в религии человек находит свое полнейшее и наиболее живое выражение.
В этом месте нужно быть особенно внимательным, чтобы не допустить возможного неправильного понимания. Если мы заявим, что каждая религия - это система адаптации к факту существования человеческого сознания и к тем про­блемам, которые она порождает, то, возможно, это прозву­чит так, будто религия, являясь ответом человека на вопрос о месте человека в мироздании, была логическим и почти произвольным ответом на этот вызов. Но это вовсе не так, поскольку этот ответ возник спонтанно в дологической и до-интеллектуальной, то есть в символической форме. Кроме того мы встречаем параллели этому психическому механиз­му в сознании ребенка. Дитя постигает все дологическим пу­тем (дологическим не значит алогическим), то есть путем, при котором образы выходят будто бы из первозданного океана бессознательного. Логический и интеллектуальный человек, столкнувшись с проблемой, решает ее при помощи своего сознательного мышления, используя свою волю, ко­торая, в свою очередь является энергетическим выражением его сознательного мышления. У детей и у примитивных лю­дей дело обстоит иначе. У них решение проблемы выходит без всякого детального обдумывания прямо из глубин их бессознательного. В частности в случае примитивного чело­века более, чем вероятно, что большая часть его символов, а также решения его фундаментальных проблем выходят прямо из снов. (Jung, Contributions to Analytical Psychology, p.54, CW 8, p.48)
Корни религии находятся в бессознательном, изначаль­ном уровне каждого из нас. И именно из этой изначальной части нашей психе исходят религиозные образы и символы. Это однако, не означает, что эти образы и символы "прими­тивны", в смысле неполноценны, или что они должны быть отброшены как грубое приближение, а совсем наоборот, это значит, что они полны символической энергии, то есть, что они выражают собой сущность богатую смыслом, хотя и не достигшую еще отчетливых формулировок. На этом глубоком уровне нашей психе находятся корни, питающие настоящее религиозное чувство и настоящее искусство. Там же где она становится логически определенной и сформулированной, там находятся уже царство догмы или царство философии. На этой стадии она уже стала дифференцированной и раци­онально постижимой, но теперь уже эта сущность потеряла по крайней мере часть своего символического и таинствен­ного запаса, а вместе с тем и свою силу трансформации. Это значит, что каждый раз, когда нам нужен ответ более, чем логический и глубже, чем рациональный, будь то вопрос из области религии, искусства или из какой бы то ни было иной ситуации, возникшей в процессе жизни, то эта наша дологи­ческая примитивная матрица со всей своей инстинктивной мудростью способна выдать более значительный и правомочный ответ, чем сознательное мышление с его более яс­ным, но обязательно более ограниченным полем зрения. Поскольку бессознательное более тускло и менее диффе­ренцировано, то оно также и более обширно и обладает большей элементальной мощью.
Между сознанием и бессознательным возникает созида­тельная полярность, и это фундаментальное положение мы обязаны понимать. От этой полярности возникает напряже­ние, приводящее в движение процесс, которой лучше всего понять, если сравнить его с нашими снами. Сны не произво­дятся ни нашим сознательным мышлением, ни нашим эго, ни нашей активной волей. Они выходят из бессознательного. Но регистрирует и наблюдает возникшие образы именно наше сознательное мышление. Мы знаем как сумрачно и тускло наше сознание во время сна. Вот так мы и должны воспри­нимать состояние сознания у примитивных людей и у детей. В этом смысле примитивные люди и дети живут в постоян­ном состоянии сна. (См замечание ребенка, процитированное выше ('Эго и цикл жизни"). Это не сон в моей голове, а я во сне".)
Совершенно вероятно, что подобный процесс происходит и у животных, но. поскольку у них отсутствует сознание, то есть нет партнера, который мог бы наблюдать за тем, что про­исходит, то этот процесс никогда не будет идентифицирован.
Что я имел в виду, когда говорил об ответе человека на вопрос о его месте в мироздании и о его адаптации к этому вопросу при помощи религии? Я имел в виду вот что: чело­век может и должен предаться созерцанию этого внутренне-то потока выходящих на поверхность образов. Примитивный человек и дитя заключены "внутри своих снов", то есть внут­ри всеохватывающей первобытной утробы жизни с таким не­большим количеством света, чтобы можно было смутно сле­дить за тем, что происходит. Именно мрак первобытной утро­бы и свет порожденного ею сознания производят полярность. из которой исходит драма человека. (См. Приложение в конце главы, где дан пример формулирования это­го процесса в мистическом опыте) Это трагическое иску­шение, восстающее прямо из этой ситуации, будет придавать все больше и больше важности нашему сознательному мыш­лению, пока мы не обманемся, поверив, что именно сознательное мышление и есть эта созидательная сила. Этот со­блазн создает специфический трагический конфликт челове­ческой драмы. Позже мы обсудим эту проблему.
Выше уже упоминалось, что с точки зрения психологии мы не можем ничего сказать об объективном существовании Бога. Но то. что только что было сказано в отношении выхо­дящих из глубин бессознательного образов, проливает на данную проблему новый свет и дает возможность рассмот­реть ее в настоящей перспективе. Ведь если на этот вопрос ответ дает не обдуманная воля самого человека, ответ, кото­рый в этом случае мог быть произвольной попыткой самооб­мана, то откуда же он тогда взялся? И снова необходимо сделать акцент на том, что мы как психологи обязаны избе­гать любых метафизических или религиозных объяснений. Все, что мы можем сказать по этому поводу, есть то, что мы не знаем, какая сила заставляет эти ответы выходить на по­верхность из мрачного царства чистых образов. Но при всем этом мы может прояснить определенные факты относитель­но динамики процесса создания образов.
Одним таким фактом является тот, что человечество на каждой стадии своего развития и при широко варьирующих обстоятельствах всегда создавало образы созидающей си­лы, Божества, хотя и отличающиеся в деталях, но показыва­ющие удивительное и убедительное сходство в принципе. Эта особая черта объединяет их с другими элементальными образами божественного характера, к примеру, с образами "Великой Матери" или "ночного путешествия по дну моря". Приняв во внимание факт, что человек сам специально не придумывает такие образы, мы можем предположить, что они выходят из общей структуры человеческой психе. А пос­кольку они не являются сознательными формулировками, а скорее образами, влияющими несознательное человеческое представление, мы вправе сказать, что они выходят из чело­веческого бессознательного. Юнг назвал эту общую структу­ру человеческой психе коллективным или супраперсональным бессознательным, а те образы, которые выходят из не­го, он определил термином архетипы. Таким образом, архе­типы - это "изначальные образы бессознательного".
Поскольку они принадлежат слою коллективного бессо­знательного, то они являются психическим содержанием, на которое не могут влиять сознательные трактовки, и тем са­мым отражают "непосредственную, психическую действи­тельность". Выше уже говорилось, что мы можем понимать психологический процесс, как и любой другой биологический процесс, с точки зрения адаптации. Вооружившись теперь идеей об архетипах как о непосредственной психической ре­альности в мышлении, мы теперь можем понять, как созна­тельная и бессознательная психе действуют вместе, осущес­твляя специфическую, свойственную только человеку адапта­цию. Сознательное мышление отделяется от своей предсознательной матрицы. Таким образом возникает внутреннее напряжение, которое действует, как стимул для поиска отве­та. Бессознательное отвечает на эти стимулы и посылает об­разы в качестве характеристики неудовлетворительной ситу­ации внутреннего напряжения. Этот ответ является не зара­нее обдуманной попыткой сознательного мышления, а реак­цией бессознательного, и может, поэтому, восприниматься как инстинктивная реакция. Архетипы, точно как и инстинкты, являются типичными способами действия и противодейст­вия. Они являются "живой системой реакций и способностей, предопределяющей индивидуальную, то есть сознательную, жизнь".
Также как инстинкты являются бессознательными, биоло­гически необходимыми ответами на определенные стимулы, так и архетипы бессознательного являются психологически необходимыми ответами на некие иные стимулы. Кант назвал инстинкты "внутренней необходимостью", в равной мере и архетипы являются внутренней необходимостью человечес­кой психе. Они являются как бы "органами психе",
Конечно, архетипы являются не точно сформулированны­ми идеями, которые воспроизводят под воздействием стиму­лов, а, скорее, бессознательной врожденной предрасполо­женностью к определенным реакциям. Юнг сравнивал архе­типы с осевой системой кристалла. Он говорил: "Порядок этих архетипов, возможно, сравним с аксиальной системой кристаллов, которая как бы предопределяет кристаллообра­зование в насыщенном растворе, но сама же материально как бы не существует. Впервые это существование проявля­ется в том, как ионы, а затем и молекулы, самоупорядочива­ются... Аксиальная система, соответственно, определяет просто стереометрическую структуру, но не конкретную фор­му каждого отдельного кристалла... Точно также и архетипы обладают...инвариантным ядром значений, которое и опре­деляет их способ возникновения всегда только в принципе и никогда конкретно". (Jung. Die psychologischen Aspekte des Mutterarcheiypus. In: Eranos Jahr-Buch 1938. Zurich, 1939, p.410. CW 8. p.79)
В этом смысле архетипы предсуществуют, они имманенты, как потенциальная аксиальная система. В коллективном бессознательном образы существует in potentia, а при воз­действии человеческого сознания они превращаются из по­тенциальных образов в актуальные, то есть в переживание архетипа. Архетипы, следовательно, "вечно присутствуют", (Jung, The Integration of the Personality, p.200, CW 12, p.211) но реализоваться им или нет зависит от того, осознает ли их человек или нет.
Наиболее мощным архетипным опытом человека являет­ся опыт "Божества". Это утверждение, на самом деле долж­но быть пересмотрено, если мы твердо стоим на позиции психологии. Можно сказать, что человек назвал наиболее мощное свое переживание "Богом". Он представляет собой переживание супраиндивидуального центра существования, силу, которая дает и отнимает жизнь, место, откуда начина­ется и к чему стремится жизнь, и в котором значение и цель мироздания и место человека в нем становятся полностью, ясными. В этом архетипном переживании "Божества" исче­зает существующая между бессознательной и сознательной психе полярность, а напряжение, бывшее между ними, пере­ходит в полное единство противоположностей. Это непос­редственное и прямое переживание абсолютно убедительно­го характера несет в себе ощущение самоочевидности. Он не создан человеком, а возник для него из глубин его пси­хического существования. Другими словами, это - спонтан­ное событие, чью психическую реальность отрицать нельзя.
Юнг назвал это психическое явление самостью чтобы из­бежать любых догматических ограничений, и поскольку неоп­ределенный термин лучше всего выражает неопределенный характер этого переживание. Каждое переживание Божест­ва, назовем ли мы его Яхве, Христос, Будда или как-то по другому, представляет собой, говоря психологически, опыт самости как психической целостности, единства противопо­ложностей - coincidentia oppositorum. Он не несет в себе ни­какого заявления о существования или не существовании Бо­га. Юнг указывал, что значением слова "архетип" является "печать в психе", происходит от "тилос", то есть отпечаток или впечатление, а следовательно, "само слово архетип пос­тулирует нечто запечатлевающее". (Jung Psychologie und Alchemic, p.28. CW 12, p. 14) Как бы то ни было, но психология не может сказать, "из чего же конкретно про­изошли архетипы, и уж тем более мы не знаем, откуда про­изошла психе". (Там же)
Таким образом, "религиозный подход естественным обра­зом акцентирует внимание на том, что делает эти впечатле­ния и типы. Научный же подход, с другой стороны, восприни­мает эго как символ, содержание которого науке не извест­но и лежит вне пределов ее досягаемости". (Там же, с,33, CW 12, с, 17)
Воспринятая с психологических позиций "самость" может быть сформулирована как переживание "Бога внутри нас", тогда как для религии самость могла бы стать проявлением "Бога в себе самом".
Этот факт существования - психе архетипа, которую че­ловек назвал термином "Бог", а актуализация этого архетипа при помощи воздействия сознательного мышления положит конец нашим эмпирическим и психологическим утверждени­ям. Все, что мы строго говоря можем сказать: религия - это фундаментальная активность человеческого ума и действи­тельно существующие архетипные образы Божества, глубоко и нерушимо запечатленные в нашей психе. Психология не может доказать или опровергнуть существование Бога, что она действительно может доказать - это существование архетипного образа Бога, "самости". В этом вопросе психоло­гия и религия встречаются и расходятся, становясь по разные стороны границы. Все что законно может сделать психо­логия -- это учесть позицию религии и принять возможность того, что "Бог внутри нас" соответствует трансцендентальной реальности.
Гете выразил эту мысль прекрасными стихами:
" Если бы у глаза не было солнцеподобной природы,
То никогда не увидел бы он солнца;
Если бы могущество самого Божества не лежало бы в нас,
То как бы смогли мы восхищаться Божественным?
В ходе предыдущей дискуссии была выявлена особая роль, которую играет сознание в феномене религии, особен­но проблема полярности, существующей между сознанием и бессознательной матрицей, которая его порождает. Эта пол­ярность исключительно легко превращается в конфликт, ес­ли возникает отчуждение между бессознательной и созна­тельной психе, когда между ними пролегает пропасть.
Этот конфликт присущ природе как бессознательной, так сознательной психе, каждая из которых обладает как кон­структивным, так и деструктивным аспектом. Если начнет преобладать деструктивная сторона, то расщепления уже не избежать. В творческом аспекте бессознательного содер­жатся все инстинкты, и здесь зарождается все творческое. Будучи "Суммой всех архетипов", бессознательное является хранилищем всего человеческого опыта, восходящего к са­мым началам". (Jung, Contributions to Analytical Psychology, p.116, CW 8, p. 157")
Оно предшествует сознательному мышлению, это его мать и вечная кормилица. В то же время бессознательное нуждается в своем чаде для того, чтобы быть реализован­ным; без отражающего сознательного мышления тоже не бу­дет осознания бессознательного. Вот основное различие между животным и человеком. Хотя сознательное мышление и бессознательное нуждаются друг в друге - сознательное мышление является условием реализации бессознательного, в то время как бессознательное - это постоянно творящая матрица сознательного мышления - все же они могут обора­чиваться и друг против друга, проявляя тем самым свои дес­труктивные аспекты. Сознательное мышление может забыть свой источник и условие своей жизни, заключающееся в пос­тоянной привязанности к бессознательному как к вместили­щу инстинктов и супраиндивидуальному опыту. Но тогда та­кое мышление отсекает себя от собственных питающих кор­ней. Бессознательное, с другой стороны, из-за своего пре­восходства и из-за своей безличной натуры, может повер­нуться против своего чада и разрушить его, В этом случае мать открывает свой губительный аспект, не интересуясь от­дельной особью, она заботиться о слепом продолжении ро­да как такового. С другой стороны, сознательное мышление может так сильно очароваться мощью своей матери, что по­жертвует своим смыслом существования, своей способностью к отраже­нию и различению и втягивается назад в мрачную утробу бессознательной ночи. Только взаимная связь между ними, связь, в которой каждый партнер выполняет свою приро­жденную задачу, может раскрыть их созидательный смысл. Далее будут обсуждаться некоторые аспекты этой проблемы.
Выше уже говорилось, что сознание является специфи­ческим достижением человека и показывалось, как сущес­твование человека фундаментально и нерушимо связано и выражено в факте становления сознательного. Тогда что же удивительного в том, что человек обязан испытать и понять, что только его особый дар и есть именно то, что имеет ре­альное значение? Человек ведет себя так, словно дитя, впер­вые почувствовавшее свою собственную индивидуальную си­лу и отвергающее помощь и советы со стороны превосходящих его знаниями родителей. Юнг говорил: "Наше сознание, будучи еще очень нежным и хрупким, обладает способностью преуменьшать значение бессознательного. Это вполне по­нятно, поскольку на мальчика не будет слишком сильно ока­зывать влияние величие его родителей, если ему захотелось сделать что-то по своему усмотрению". (Jung. The Integration of the Prsonality. p. 12. CW 9. 1 р28)
Это вполне понятно, если помнить, какие огромные уси­лия прилагает человек и какому риску он подвергается, что­бы стать сознательным. Постоянный страх примитивного че­ловека состоит в боязни потерять этот надежный тусклый свет первого осознания и как же еще можно уберечь от уга­сания этот слабый свет, если не постоянной заботой и вни­манием, которые сосредоточены именно на нем? Вот почему человек столь очарован этим новым подарком, обладание ко­торым вызывает у него состояние потрясения.
С самого своего начала история человека была историей развития и постоянной дифференциации сознания. На ран­них стадиях человек был очень близок к бессознательной матрице, этому великому созидающему мраку, из которого взяло свое начало сознание: но по мере увеличения дистан­ции между ним и мучительным моментом своего рождения, сознание постепенно забывает свой источник и стремится стать все более и более аутократичным. То, что этот процесс гипертрофированного избыточного развития сознательного эго присущ взаимоотношениям между сознательной и бессо­знательной психе, и что конфликты возникают уже на ранних этапах развития, совершенно ясно показано в легенде о Ва­вилонском столпотворении. И то же самое гипертрофирован­ное развитие сознательного мышления можно найти в плато­новской легенде о разделении полов, то есть как целостный человек был разделен на две половинки. Это была кара божья за то, что человек перерос самого себя и почувство­вал себя одним из богов, "познавшим добро и зло". По ме­ре развития сознания этот конфликт становился все более и более критическим.
Гипертрофированное развитие сознательного мышления присуще самой его природе. Быть сознательным — означает умение различать, а такое различение означает концентра­цию на некотором малом содержимом, которое уже при по­мощи самого этого процесса концентрации получает новый свет ясности Сознательное мышление работает обязатель­но с исключением всего того содержимого, которое не нахо­дится в фокусе в данный момент, и потому оно обречено быть всегда более менее односторонним. Чем больше со­знательное мышление и представляющее его эго становятся дифференцированными, тем с большей легкостью они могут стать инструментами для использования произвольным об­разом силы воли. Примитивный человек не может использо­вать свое, находящееся еще в зародыше сознание как гото­вое орудие. Для того, чтобы сделать что-то по своему жела­нию, его воля должна быть вначале простимулирована все­возможными ритуалами посвящения, так называемыми rites d'entree, которые помогут направить бессознательную энер­гию на сознательные цели. Если примитивный человек захо­чет отправиться, к примеру, на войну или на охоту, то он не может просто сказать "Я пойду", а сначала он должен то ли при помощи боевого танца, то ли при помощи подобного ему ритуала, пробудить сумеречную и дремлющую волю и под­нять ее до уровня намеренного действия. Теперь понятно, насколько выше сознание и дифференцированная воля ци­вилизованного человека, поскольку они обеспечивают его адекватным орудием для выполнения своих намерений. При­митивному человеку никогда не удастся пробудить свою во­лю более, чем это необходимо для выполнения намерений и желаний, выражающих его естественные инстинкты, а циви­лизованный человек может справиться и справляется имен­но с этим. Воля - инструмент сознательного мышления, яв­ляется в одно и то же время и величайшей возможностью, и величайшей опасностью. Возможностью, потому что она вы­ражает неиссякаемый источник человеческой свободы и не­зависимости, а опасности, потому что она является постоян­ной причиной однобокости, недостатка, потери связанности, утратой инстинктивных корней. (Jung, Das Gottliche Kind, p. 100, CW 9, 1, p. 162)
Постоянно существующей проблемой является использо­вание конструктивной силы сознательного мышления без применения ее против своего незаменимого партнера, пита­ющего его корни - бессознательного. Однако, вскоре чело­век начинает понимать опасность, присущую сознательному мышлению, а именно - возможность отсечь себя от дающих жизнь корней: поэтому человек предпринимает меры без­опасности. Он старается постоянно напоминать себе о су­ществовании силы превосходящей его эго, то есть "не-эго", пребывающую позади его сознательной деятельности. Фор­мула, подобная Deo volente - "Если Богу угодно" - добавля­ется человеком для всех его планов и намерений, и является для него же еще и конкретным предупреждением, что чем бы он ни пытался заняться по своей воле, ему надо помнить, что все-таки существуют факторы, не им созданные, которые имеют право голоса и принятия решения. Таким образом, эта формула воспринимается как постоянное напоминание, как своего рода ублажающий жест в сторону неведомой и не поддающейся просчету силе, действующей за нашей волей; это своеобразные колдовские чары, обязанные отвести гнев этой силы, пробужденный аутократическим поведением че­ловека.
У этой проблемы долгая история. Я пытался показать, что религия не является продуктом сознательного обдумывания и интеллектуального различения деталей, а спонтанно возника­ет из предсознательных глубин человеческой психе. Это зага­дочные образы коллективного бессознательного, архетипы, ставшие впервые видимыми только благодаря человеческому сознанию. Среди них главнейшим является архетип Божест­ва, посредством которого человек постигает силу или силы, управляющие и направляющие его жизнь и судьбу. Религиоз­ная практика, говоря словами Юнга, это "тщательное рас­смотрение и наблюдение за определенными динамическими факторами, понятыми как силы"', назовем ли мы их духами, богами, идеями или как-то еще. Примитивный человек еще не утратил знание того, что эти силы лежат вне досягаемости во­ли человека, что они управляют человеком, что человек не творец их. а скорее, жертва. В этом смысле numinosum как охарактеризовал эту силу Рудольф Отто, "является непроиз­вольным условием субъекта"
Все. что человек может сделать, это наблюдать за чудес­ным поведением numinosun и научится его использовать, или, скорее, адаптироваться к нему, по крайней мере хоть в какой-то степени. Это изначальная идея лежит за всеми ре­лигиозными и ритуальными действиями. Религиозная прак­тика нацелена на постоянную связь человека с этой силой или силами и, таким образом, на поддержание живой связи между сознательным мышлением человека и источником этого мышления.
Необходимость выполнения этих действий объясняет ги­бель множества примитивных племен под воздействием бе­лого человека. Для этих племен мифология - это их живая и органически развивающаяся религия. Она является особой системой архетипов и констелляцией путеводных сил. Пре­восходящий интеллект белого человека разрушает этот об­разец живой религии, племена теряют, тем самым свою ду­шу, а вместе с ней и свою мораль, и сплоченность. Ведь эти мифы, как и мифы вообще, не были плодом сознательного и обдуманного изобретения, а являлись подлинным открове­нием супраперсональной и предсознательной психе, коллек­тивного бессознательного. Религия в самом начале пред­ставляет связный и органический образец мифов, а этот об­разец выражает собой динамическую и живую связанность с вечными образами в бессознательном. И там, где нарушает­ся эта связь, уничтожается весь организм целиком.
То, что справедливо для примитивного человека, то спра­ведливо и для современного человека тоже. Наша творчес­кая позиция, ребяческая оригинальность нашего опыта numi­nosum, находится в постоянной опасности разрушения и расстройства под воздействием гораздо более высоко диф­ференцированной, но фатально односторонней и лишенной корней воли. Эти результаты покажутся еще более очевид­ными, если мы взглянем на статистику самоубийств и психо­неврозов, не упоминая уже о совсем адских последствиях потери человеком инстинктивной связанности.
Все же мы не в состоянии избежать своей судьбы и сбросить с себя иго сознания. Стать сознательным - прерогатива человека, а в процессе рефлексии он делает шаг на­ружу из замкнутого круга природы. Это означает, что при­держиваться чисто инстинктивной стороны существования в полной мере является для человека опасным. Сознательное мышление и воля всегда хотят развития, в результате чего человек попадает в опасную ситуацию, когда могут быть от­сечены его естествественные корни и он окажется в окруже­нии абстрактных и неестественных идей. Но этот риск при­сущ любому развитию, и если бы с этим нельзя было прими­риться, то не было бы ни прогресса, ни будущего. На проти­воположном конце оси располагается идеальная привязан­ность к инстинктам и верность корням. Хотя эта идея и удер­живает человека в здравом уме и стабильности, все же, с другой стороны, она приговаривает его к инерции и суевер­ному консерватизму. Истина, как водится, не лежит ни на од­ном из концов оси, а заключается в синтезе крайних идей. Однажды Юнг полушутя заметил: "Моя психология - это не психология "или-или", моя психология - это психология "или-и-или". Если человек оказывается подвешенным между двух полюсов сознательного эго и его активной воли с одной стороны, и между супраперсональным и не ведающим вре­мени бессознательным с другой, и если в этом прокрустовом ложе он обнаружит себя либо слишком большим либо слиш­ком маленьким, то возможно ли в этом положении отыскать ответ, охвативший бы все "или" и "и"?
Надо четко уяснить себе, это не просто какая-то идеали­зированная проблема, а по-настоящему главная проблема нашего времени. В каждой сфере жизни мы вплотную стал­киваемся с одной и той же проблемой: проблемой разорван­ности между навечно неизменным прошлым со всей его при­влекательной стабильностью и надежностью, а также опас­ностью бесплодности и окаменелости, и постоянно движу­щимся будущим с его возможностью развития и роста вмес­те с его опасностью изоляции от инстинктивных корней и по­тери сцепленности с ними. Этот бессознательный конфликт между парой фундаментальных противоположностей гораз­до легче воспринимается на примере конфликта между по­литическим консерватизмом и коммунизмом. Две полити­ческие позиции могут быть поняты как пример архетипного конфликта прошлого и будущего. Этот конфликт является во многом неотъемлемой частью нашей внутренней жизни, на которую мы обречены проецировать собственные внутрен­ние проблемы, теряя тем самым всю отстраненность и объективность. Что правильно для политика, правильно и для каждого небольшого участка жизни, в котором может выра­жаться человеческая активность. Похоже, что конфликт меж­ду прошлым и будущим существует везде, и везде, где он наблюдается, требуется сознательное решение и новая реа­лизация.
Удивительно ли теперь, что с этой же самой проблемой мы встретились и в религии, которая, в конце концов, зани­маясь разработкой вопроса о внутреннем смысле нашей жизни, играет такую решающую роль'' В сфере религии эта проблема предстает в виде проблемы связи между коллек­тивным религиозным ритуалом и индивидуальным религиоз­ным опытом. В определенном смысле эту проблему можно описать как проблему взаимоотношений и часто столкнове­ний между священником и пророком. Уходить вглубь истори­ческого аспекта проблемы не является моей задачей, поэто­му я ограничусь только психологическим значением внутрен­него напряжения в религиозном опыте человека.
Поэтому давайте сначала рассмотрим подоплеку этих двух позиций или опытов. Религия интересуется поиском от­вета на вопрос о смысле и значении нашей жизни. Ответ на этот вопрос не является произвольным интеллектуальным процессом, а возникает спонтанно из глубин человеческой психе. Это и есть именно тот первичный опыт numinosum, который и проявляет себя вместе со страшным влиянием своей супраиндивидуальной силы. Рудольф Отто описал этот аспект numinosum как "ужасное", или "чарующее"*. Это опыт живого бога. У нас есть множество примеров, описы­вающих сокрушающую силу этого опыта с древнейших вре­мен до экспериментов современных мистиков. Эта мощь подавляет человека, отрывает его с непреодолимой силой от его привычного образа жизни, это тяжкая и бескомпро­миссная и неотвратимая десница, зов, от которой не найти убежища, буря, схватившая и несущая его и трясущая ею как осиновый листок. Огонь, который жжет и очищает его до 'ох пор. пока все. что от него осталось, не станет неуязвимыми и устрашающими устами Бога. "Сердце мое разры­вается; все мое тело дрожит; я похож на пьяного, которого победило вино, из-за Господина и из-за слова Его святейшества" - говорит Иеремия.
Говоря психологически, случилось то, что индивидуум оказался повержен архетипом Божества, что он оказался ли­цом к лицу, без всякой защитной вуали, с ослепительным светом символа центра жизни. Но этот центр жизни в то же время является еще и центром смерти для того, кто оказал­ся не вполне подготовленным к этому, что и должны были обнаружить Корей и его последователи, также как и филис­тимляне. Каждая настоящая стычка с силой, которую люди называют термином Бог, с архетипом судьбоносной силы, дающей и отнимающей жизнь, означает потенциальную смерть. Каждый возврат из такого чрезвычайно важного опы­та должен стать рождением из мрака полного уничтожения. Существует две легенды о хасидских раввинах, прекрасно иллюстрирующие этот момент.
Вот первая из них. "Некто попросил раввина Соломона из Карлина придти и увидеться с ним на следующий день. Рав­вин ответил ему: "Как ты можешь просить меня о таком обе­щании. Сегодня вечером я должен помолиться и сказать: "Слушай, Израиль", и душа моя удалится на край жизни. Затем наступит мрак сна. Утром произнесу я великую утрен­нюю молитву, ту что пройдет сквозь все миры, и паду я ниц, а душа моя наклонится через край жизни. Возможно, что я не умру в это время, но как я могу обещать что-то после моей молитвы? А вот вторая легенда: "Прежде чем пойти читать свои обычные утренние молитвы, раввин Ури каждое утро приводил в порядок свой дом и прощался с женой и детьми". Вот почему мистики говорили о "пустоте" или о "ничто" как о сути своего переживания. Оно представляет собой падение и угасание индивидуального эго настолько, насколько это возможно без полного и окончательного угасания, и как час­то оно может оказаться там. откуда уже нет возврата? "Кто из живущих во плоти слышал, как мы, голос живого Бога, говорящего изнутри огня, и остался жить?" Существует еще мно­жество историй о художниках (в этом отношении и настоящее искусство, и религиозный опыт говорят об одних и тех же ди­намических силах), которые полностью отдались очарованию изначальных образов и оказались в плену их роковой силы, что привело к разрушению их индивидуальности.
Однако, нигде больше человек не подходит так близко к "огню", означающим или смерть или повторное рождение, как в религиозном опыте. "Страшно впасть в руки Бога жи­вого" (гл.10, стих 31), и "Бог ваш есть огонь поедающий" (гл. 12, стих 29), говорит в Послании к Евреям апостол Павел. Это наиболее сконцентрированный опыт numinosum - не-эго - который вообще может получить человек, и в котором ста­новится очевидным огромное превосходство не-эго над эго. Так не достойно ли удивления то, что человек, чьим глубо­чайшим стремлением было познание этой силы, в то же са­мое время боится не стать ее жертвой? Вот причина, по ко­торой люди с самого начала строили защитную стену и ста­рались отводить от себя ужасающую энергию первоначаль­ного опыта. В этом и состоит функция ритуалов.
Очевидно, что оригинальный, неритуализированный опыт божественного должен был существовать еще до появления ритуала. Это опыт индивидуального эго, возникший в мо­мент столкновения его с мощью сверхперсонального обра­за. Сила этого воздействия на человека была такова, что он почувствовал необходимость умилостивить эту силу, чтобы она не разрушила его. Чтобы Бесконечность стала доступ­ной пониманию, она должна быть выраженной в Символах, а их система уже окончательно сформирует принимаемое человеком вероучение. Таким образом, символы действуют теперь как "трансформаторы энергии", при помощи которых сознательному мышлению становится доступна первона­чальная энергия бессознательного. Существуют весьма зна­чительные и глубокие причины такой сущности этих ритуа­лов и символов, потому что изначально неограниченный опыт архетипа Божества создает жуткую опасность для со­гласованности личности. Поскольку сознательное мышление не является и не может быть достаточно сильным для того, чтобы действовать как равный партнер поднимающейся из бессознательного божественной силе. Эта опасность существует для коллективного общества, в котором только не­многочисленные индивидуумы, именуемые знахарями, жре­цами, пророками, святыми и так далее, интегрированы в до­статочной степени, чтобы устоять и ассимилировать воздей­ствие божественного. Эта опасность существует в равной мере и для индивидуумов, способных действовать в такой интегрированной манере лишь в течение относительно ко­роткого времени напряженной концентрации. Если ритуал действует как защита, то он также действует и как инстру­мент. Благодаря его символической оформленности, божес­твенное может восприниматься даже наименее интегриро­ванным индивидуумом во всей полноте крайнего пережива­ния. Это дает возможность такому индивидууму в большей или меньшей степени участвовать в подлинном пережива­нии в соответствии со своими способностями. В этом за­ключается созидательная творческая функция ритуала, поэ­тому он и является необходимым элементом коллективной личности, как внешней так и внутренней. Во время соверше­ния ритуала, воспроизводящего первоначальный божествен­ный опыт наиболее интегрированных индивидуумов, эго постоянно напоминают о существовании не-эго, оно посто­янно приводится в контакт с не-эго, сверхперсональной и предсознательной силе, проявляющейся для сознательного мышления через архетипные образы. Используя слова Юн­га, можно сказать: "В ритуальном действе человек сам пред­оставляется в распоряжение обособленного "Вечного", то есть, в распоряжение причины, существующей вне всех ка­тегорий сознательного мышления"."
Вот почему каждый настоящий ритуал законно требует основываться на откровениях. "Откровение" всегда являет­ся, говоря психологическим языком, выходом на повер­хность божественного не-эго в виде архетипного образа в рамках сознательного мышления, и поскольку эти архетип­ные образы "вечны", то они содержат "истину" и мудрость, которые бесконечно трансцендируют познания данного эго. Таким образом, эти образы обладают характером "открове­ний", то есть фактов, явлений, непостижимых по-другому, поданных для реализации данному эго. Ритуалы, такие как христианская Пасха или еврейский День Исхода являются каналами, посредством которых явления, события, принад­лежащие к вечным законам человеческой психе вновь ожи­вают в процессе направленной медитации так, как будто ок­на и двери были открыты настежь в беспространственное, безвременное*.
Внутри ритуального круга лежит гарантия возможной свя­зи и соединения с опытом Божества, правда в том случае, если сознательное мышление сможет заставить раскрыть его первоначальное значение и смысл. В этом отношении ритуал является посредником между над-индивидуальным не-эго и индивидуальным эго. В сравнении с коллективным, надиндивидуальным бессознательным, сознательное мыш­ление - вещь очень неопределенная, эфемерная. Каждый индивидуальный опыт рядом с бессознательным можно сравнить с пузырями на поверхности океана. Сознательное мышление находится в состоянии постоянного изменения и развития. Бессознательное же находится вне времени, оно вечно. Общим в верованиях и примитивных людей (в Библии также встречаются отчетливые следы этой идеи) является то, что человек был бессмертен изначально, но потерял по ошибке или случайно свое бессмертие. Этот несчастный случай, ошибка - это ничто иное, как только момент возни­кновения сознания. Став сознательным, человек действи­тельно сделал себя "смертным". Эта идея выражается в биб­лейской легенде о Рае и о самом первом грехе. Вот почему философ Прокл говорил: 'Там, где существует мироздание, существует время". Бессознательное, с одной стороны, - ли­шенная времени вечность, бесконечное бессмертие. И тут уж ясно, почему короткоживущее сознательное эго так склонно к трагическим ошибкам и неправильным суждениям. А име­ет ли вообще какое-либо право это эфемерное, мимолетное эго выступать против безвременной вечности предсозна­тельной матрицы? Является ли жажда обретения индивиду­ального опыта больше, чем ребяческое желание превратить свою собственную незначительность в центр вселенной, ко­торая только рассмеется от ее ничтожности и стряхнет ее с пренебрежительным и нетерпеливым жестом?
Но такой вопрос является заблуждением по своей сути. Поскольку бессознательное приобретает субстанцию в че­ловеке лишь через свою реализацию при помощи его созна­тельного мышления. Сознательная и бессознательная психе образуют два незаменимых друг для друга полюса. Если бес­сознательное обладает явным превосходством и истинной созидательной силой, то индивидуальное эго вместе со сво­им сознанием - это инструмент, при помощи которого и выражается та творческая сила без которого она никогда не смогла бы стать актуализированной на доступном человеку языке. Психологически говоря, реализация субъекта в том виде, как он выражен в индивидуальном сознании, является абсолютно незаменимой копией для вечного мироздания, как оно выражено в бессознательном. Без этого субъекта мироздание не существовало бы для человека
James Sully, в своей книге Studies of Childhood (London, 1895. с.118) рассказывает такой интересный случай: "Пятилетнему мальчику очень часто удавалось говорить "мудрые" вещи. Однажды гостившая в его семье дама решила упрекнуть его за излишнее самомнение и спроси­ла у него: " Как же вообще могла вертеться земля до твоего рождения. М.?" Но М. ответил.: "Как? Она не вертелась. Она начала вертеться всего лишь пять лет назад".
То же самое остается в силе и при оценке взаимосвязей между архетипным опытом, выраженном в ритуалах, и инди­видуальным опытом. Чтобы использовать этот образец диа­лектического развития в качестве примера, коллективное бессознательное должно стать тезой, а сознательное мыш­ление - антитезой. В любом случае, сознательное мышление - противоположный полюс для бессознательного. Бессозна­тельное - статично и вне времени, а сознательное мышле­ние находится во времени и в динамическом движение. Бес­сознательное пассивно, а сознательное мышление - актив­но. Оно хочет отделять, различать детали, тогда как бессо­знательное пребывает в полном единении со всей жизнью. В состоянии преддифференциации бессознательное коллек­тивно. Сознательное мышление постоянно стремится к диф­ференцированию. Это в


Не сдавайте скачаную работу преподавателю!
Данный конспект лекций Вы можете использовать для создания шпаргалок и подготовки к экзаменам.

Доработать Узнать цену работы по вашей теме
Поделись с друзьями, за репост + 100 мильонов к студенческой карме :

Пишем конспект самостоятельно:
! Как написать конспект Как правильно подойти к написанию чтобы быстро и информативно все зафиксировать.

Другие популярные конспекты:

Конспект Основные проблемы и этапы развития средневековой философии
Конспект Проблема познаваемости мира. Гносеологический оптимизм, скептицизм, агностицизм. Взаимосвязь субъекта и объекта познания
Конспект Понятие финансовой устойчивости организации
Конспект Внутренняя политика первых Романовых.
Конспект ПРОБЛЕМЫ КВАЛИФИКАЦИИ ПРЕСТУПЛЕНИЙ
Конспект Понятие мировоззрения, его уровни и структура. Исторические типы мировоззрения
Конспект Синтагматические, парадигматические и иерархические отношения в языке
Конспект Тема 1.2. Плоская система сходящихся сил. Определение равнодействующей геометрическим способом 13
Конспект Происхождение человека. Основные концепции антропосоциогенеза. Антропогенез и культурогенез.
Конспект Общая характеристика процессов сбора, передачи, обработки и накопления информации